Его имя стоит в японской энциклопедии рядом с именами прославленных писателей и деятелей культуры.

В Японии издавались его трех- и пятитомное собрания сочинений, несколько книг о нем. Жители Страны Восходящего Солнца называли его Айлосянке...

Великий китайский писатель Лу Синь оставил переводы сказок Ерошенко и послесловия к ним.

Философ-гуманист, рассказчик-импровизатор, поэт, музыкант, певец, шахматист, полиглот, знавший более десяти языков, — этот удивительный украинец, потерявший в детстве зрение и объехавший полмира, написал множество сказок, стихов, притч, баллад, легенд, очерков, рассказов.

Он был гением воли, героем преодоления недуга — незрячести.

Он был наследником славных украинских слепых кобзарей, которые ходили по земле, даря людям песни, думы и твердость духа.

Он хорошо известен на Востоке, хуже на Западе, но менее всего — в своем отечестве.

Современники запомнили его таким: немного наивное, почти детское выражение лица, волнистые льняные пряди волос, сапоги, косоворотка, широкий пояс с пряжкой, всегда чуть склоненная вправо голова — весь его облик проникнут каким-то артистическим достоинством.

Особенно прекрасен был его негромкий голос, выдававший в нем натуру страстную и мечтательную. На лице печальная улыбка, которую Лу Синь называл «улыбкой страдания». Во всем облике было что-то от сказочного Леля…

В этот мир Василий Ерошенко пришел под Новый год — 31 декабря (по старому стилю) 1890 года в селе Обуховка Старооскольского уезда Курской губернии, в крестьянской семье переселенцев с Украины.

Младенца понесли крестить в лютый мороз, а батюшка по случаю праздников был нетрезв и уронил ребенка в купель с ледяной водой. Ребенок выжил, но мать заметила, что ручки мальчика как бы ищут что-то в воздухе и часто промахиваются, прежде чем ухватить яркую игрушку.

Беда уже выбрала Василия, нацелилась и шла к нему — к четырем годам он ослеп навсегда… Последнее, что осталось в его памяти: синее небо, белые голуби над деревянной сельской церковкой и усмехающееся лицо матери...

Отныне весь мир его воплотился в звуках. Вскоре Вася научится ориентироваться по ним — в селе, в лесу, в поле — не хуже, чем в отцовской хате...

В Обуховке, где среди вишневых садов белые украинские мазанки соседствовали с темными рублеными русскими избами, к юному слепцу быстро привыкли и перестали удивляться, когда он шел без палки.

Местный помещик, граф Орлов-Давыдов, у которого отец Василия — Яков Васильевич Ерошенко — арендовал землю, устраивает девятилетнего мальчика воспитанником приюта «Московского общества призрения, воспитания и обучения слепых детей», действовавшего под покровительством императрицы Марии Федоровны.

В этом приюте Василий познал тайну шести выпуклых точек азбуки Брайля: из их сочетаний под пальцами рождались буквы, из букв — слова. Плотная, вся в пупырышках, бумага заговорила, зазвучала для Ерошенко голосами героев пушкинских сказов, стихов Некрасова и Шевченко.

Ночью, когда школа затихала, Василий брал с собой толстый том и, водя пальцем по точкам, читал, читал… Когда все книги из приютской библиотеки были прочитаны, стал сочинять сам.

Владея хорошим слухом и голосом, он учился играть на скрипке и гитаре. Учителя прочили ему карьеру музыканта. Ерошенко поступает в Московский хор и оркестр слепых.

Каждый вечер на сцену ресторана «Якорь», что на Сухаревской площади, стал выходить высокий юноша с гитарой. Страдальческая улыбка освещала нежное, даже чуть женственное лицо. Он откидывал волнистые льняные волосы, ниспадавшие до плеч, и начинал петь. Заказывали обычно «цыганщину»; платили щедро…

Под утро Ерошенко шел ночной Москвой в доходный дом для слепых на Мещанской улице, где в комнате-пенале его ждала койка.

Заработанные деньги он отдавал вечно безработному актеру, который за это читал ему Пушкина, Андерсена и Шекспира...

А вечером — снова ресторанный чад; спертый, прокуренный воздух, пьяный говор, и визг, и хохот, и бесконечные водочные подношения. «Сколько раз мне хотелось уснуть и никогда не проснуться», — вспоминал этот период Василий...